?

Log in

No account? Create an account
Anechka

anna_gorenko


Анна Горенко (Карпа) 1972-1999


Елена Шварц
nkriv

ПИСЬМО ДРУГ ДРУГУ

Памяти Ани Горенко

Анечка, ни за так, ни за деньги
Больше случайно не встречу и не найду...
Как долго бродили по Ерусалиму
В будущем уже (длинном) году.

Очередь осеней затосковала,
Лязгнул топор о топор в саду.
То ль наяву, то ли в сонном бреду
Ты так потерянно повторяла:
«Черную воду ногой разведу».
Только зря ты в холода ныряла
В пеплом подернутом темном пруду,
Зря, выгибаясь, иглой вырезала
Звезды на тощем заду.


post
nkriv
Оригинал взят у simon_mag в post
В 1998 году А. Горенко написала стихотворение, поражающее нагромождением старинных поэтических клише:

                                    Сон разроссийский куст
                                    одна моя мечта
                                    смотреть как белая клубится пустота
                                    в его ветвях суставах красноватых

                                    жестокий век я
                                    требую всего
                                    что мило мне:
                                    жестокая расплата
                                    и зимняя несчастная любовь
                                    и, темная, пусть расцветает кровь
                                    в моем шприце легко
                                    как пар любезных уст
                                    февральским вечером летит в холодный воздух

Одна моя мечта, жестокий век, мило (мне), жестокая расплата, несчастная любовь (в рифмопаре с кровью), любезные уста – все эти формулы употреблены без какой-либо явной иронии, чуть ли не раскавычены. Нарочитость им придают сама их концентрация и их контекстно-семантическое столкновение с темой стихотворения – инъекцией наркотика.

Крайняя затертость и, как следствие, ничейность этих формул, казалось бы, исключают возможность их атрибутивного анализа. Но это не совсем так, поскольку интегрированные в текст общие места неоднородны стилистически. Так, пар любезных уст без колебаний ассоциируется с пушкинской эстетикой (при этом буквальное появление любезных уст в «Гавриилиаде» здесь едва ли существенно, зато исходящий из таковых пар, вероятно, намекает на конкретный эпизод «Евгения Онегина», когда Татьяна, «На стекла хладные дыша, <…> Прелестным пальчиком писала / На отуманенном стекле»), жестокая расплата ассоциируется главным образом с фразеологией неистовых (демонических) романтиков лермонтовского образца, а несчастная любовь, – пожалуй, с объективистским словарем некрасовского направления. Кроме того, одна из формул – все что мило – имеет вполне определенную контекстуальную привязку, а еще одна – жестокий век – столь же определенную подтекстуальную. Первая из них реминисцирует строки стихотворения «СеверъЮг» (1997): «все что звалося сердцумило / теперь зовется обылом / твоя чернильница остыла / луна сгорела под столом», – и уже через их посредство – онегинские строки: «Ото всего, что сердцу мило, / Тогда я сердце оторвал» (соответственно, стол с чернильницей тождествен бюро, за которым Онегин пишет свое письмо). Другая, жестокий век, – это, как подсказывает коммуникативная прагматика, прежде всего реминисценция «Возмездия» Блока, поскольку именно там итоговая характеристика ушедшего века – жестокий – специально артикулируется: «Век девятнадцатый, железный, / Воистину жестокий век!»

Таким образом, все эти клише не просто служат комплексной отсылкой к поэтическому канону XIX века, но и как бы охватывают его весь целиком в его исторической динамике. Этот «фразеологический» портрет XIX века в сочетании с доминантным мотивом инородного вещества, проникающего в кровь, заставляет вспомнить мандельштамовские образы умирающего века, чья кровь хлещет горлом («Век», 1922) или, наоборот, густеет за счет содержания извести («1 января 1924»).

В резком контрасте со всем остальным текстом находится первая строка с ее неологическим эпитетом и сложно организованным образом – наполовину фигуративным, наполовину умозрительным: «Сон разроссийский куст». Этот образ представляется ключевым для установления основного подтекста и целостной интерпретации стихотворения. Речь идет о поздних стихах Вяземского (кстати, поэта, сочинявшего на протяжении 70 лет, что делает его оптимальным представителем русской поэзии XIX века в целом) – «Графу М.А. Корфу» (1874). Эти стихи, в которых, как и у Горенко, сон растет, подобно кусту, прецедентны по отношению к анализируемому тексту не только тематически, но и риторически, поскольку они сталкивают частно-бытовую медикаментозную проблематику с классическим цитатным рядом:

                                    «Царевичу младому Хлору»
                                    Молюсь, чтоб, к нам он доброхот,
                                    Нас взвел на ту высоку гору,
                                    Где без хлорала сон растет.

Уподобление Вяземским сна без приема снотворного – розе без шипов (из дидактической сказки Екатерины II и державинской оды) получает у Горенко сложную разработку: первоначальный предмет сравнения, сон, сменяется новым, – теперь это сама лирическая героиня, чьи ветвящиеся вены ждут инъекции (тогда как прием хлорала во времена Вяземского был энтеральным). Стало быть, отсутствие шипов у розы (розового куста) как бы компенсируется иглой шприца, впивающейся в нее саму, с тем чтобы роза без шипов очутилась там, где ей, как известно, и следует расти, – в райском саду*.

Один из лейтмотивов поэзии Горенко – взаимотождество рая и ада, получившее специальную разработку в упомянутом выше стихотворении 1997 года, начиная с названия («СеверъЮг») и первой строки («Мы жили в раю мы не знали что делать с собой»). В рамках этого лейтмотива в самоуподоблении беззащитному розовому кусту – парадоксальному объекту уколов – можно заподозрить аллюзию на знаменитый эпизод «Ада» (XIII), в котором самоубийцы предстают в виде терновых кустов, кровоточащих всякий раз, когда «какой-нибудь турист отломит веточку» (Мандельштам). При этом лишь вместе с кровотеченьем у них на время появляется и дар речи – точнее, обломленная ветка одновременно дает выход и крови, и звукам речи. В этой связи примечательно, что Горенко сравнивает конфигурацию своей крови, попавшей в шприц, с паром изо рта возлюбленного, – и тем самым завершается цикл метаморфоз куста: из твердого состояния (человеческое тело с его суставами), минуя жидкое («куст» крови, расцветающей в шприце) и газообразное (пар дыхания в морозном воздухе), он возвращается к исходному – метафизическому (сон). Можно привести и некоторые другие доводы в пользу дантовского генезиса текста: эпитет крови, темная, в точности соответствует дантовскому (bruno; в пер. М. Лозинского: «В надломе кровью потемнел росток»); пушкинская Татьяна, подышав на стекло и написав на нем дорогие инициалы, уже в следующей строфе, спасаясь бегством от приехавшего Онегина, точно Сиринга от Пана, «Кусты сирен переломала».

Итак, чего же «всего» требует от XIX века лирическая героиня? Надо полагать – первоначальной свежести и остроты восприятия затертых поэтических клише, блаженной и мучительной, как несчастная любовь, как поэтическая речь** и как метафора их обеих – наркозависимость.

___________________

* Кстати, то обстоятельство, что в сказке Екатерины роза без шипов, как выясняется, растет на горе, подсказывает, что сочинительница ориентировалась не только на расхожее представление о райской розе без шипов, но и, в частности, на «Потерянный рай» (IV:256), поскольку, согласно тексту поэмы, местонахождением райского сада является горное плато. Первый полный русский перевод «Потерянного рая» был выполнен (прозой, с французского перевода) Амвросием, будущим архиепископом, и отпечатан в типографии Новикова в 1780 году, за год до написания «Сказки о царевиче Хлоре»; это издание – залог знакомства Екатерины с поэмой Мильтона. Мандельштам, который в стихотворении «Когда в далекую Корею…» (1932) также реминисцировал екатерининско-державинский сюжет не прямо, а через посредство Вяземского, похоже, учел и эдемский локус нагорной розы, – ср. мотив бегства «в оранжерею, / Держа ириску за щекой» (аналог блаженного пребывания в райском саду); ср. еще смешливую бульбу (т.е., как поясняет М.Л. Гаспаров, адамово яблоко). Эти коннотации библейского рассказа об искушении первых людей Сатаной, пробравшимся в райский сад в облике змея, собирает воедино рассеянные по тексту мотивы разбоя и вторжения в цитадель благополучия: поход Троянского коня (ср. идиому ход конем; с точки зрения Мандельштама, греки не вернули себе похищенную Елену, а сбондили), пора Тараса Бульбы – т.е., очевидно, еврейских погромов 1903–1907 гг. (в частности, массовое убийство молящихся в синагоге в Йом Кипур в г. Александрия Херсонской губ., учиненное новобранцами, призванными на войну с Японией). Ср. финал: «Я пережил того подростка, / И широка моя стезя, / Другие сны, другие гнезда, / Но не разбойничать нельзя» (под гнездами подразумеваются, конечно же, разоряемые родовые гнезда – по аналогии с Приамовым высоким скворешником). В начале 1930-х гг. аналогии между современностью и еврейским геноцидом XVII века, по-видимому, возникали у Мандельштама не единожды; так, «Сохрани мою речь навсегда…» (1931) завершается обещанием: «для казни петровской в лесу топорище найду», которое весьма напоминает талмудический афоризм: «Топор берут из леса, который им же срубают»; этот афоризм цитируется хронистом хмельничины Натаном Ганновером в его «Пучине бездонной», опубликованной по-русски Соломоном Манделькерном (Богдан Хмельницкий: Рассказ еврея-современника, очевидца, о событиях в Малороссии за 1648 – 1652 годы. Одесса, 1878; 2-е изд.: Лейпциг, 1883); между тем под текстом «Сохрани мою речь…» в первой публикации («Воздушные пути», № 2, 1961) и в американском собрании 1967 г. проставлено загадочное место написания: Хмельницкая. Впоследствии апология разбоя, берущего начало со школьной скамьи, была продолжена в стихотворении «Чтоб приятель и ветра, и капель…» (1937).

** О концепте взаимосвязи между (поэтической) речью и страданием в поэзии Анненского см.: Степанова Л.Г., Левинтон Г.А. «Мы были люди, а теперь растенья»: Овидий – Данте – Мандельштам // От слов к телу: Сб. статей к 60-летию Ю. Цивьяна. М., 2010. С. 312.

(no subject)
nkriv
Переводы некоторых стихов Анны Горенко на английский язык в Jacket Magazine:

http://jacketmagazine.com/36/rus-gorenko-trb-kates-forrester.shtml

Майя Каганская
nkriv

Она изначально была одарена опытом другого бытия, как если бы органы ее чувств формировались в иной физической среде, приспосабливаясь к иному, чем у нас, распределению света и тени, тепла и холода, сна и бодрствования.

Эта почти физиологическая иноприродность ее стихов ощущается сразу, с непреложной достоверностью факта. Так выхватываем мы в толпе красивое лицо, отличаем музыку от шума, испытываем боль.


(no subject)
nkriv
Анна Горенко "Успевай смотреть" (Большое собрание)

Издательский проект ИВО. Иерусалим, 2014, 192 стр., с портретом автора.
ISBN 978-965-553-043-8

Составление, подготовка материала и комментарии Владимира Тарасова. Обложка и дизайн Натальи Куликовой, фронтиспис - фото Ильи Кутузова (1995).

В Санкт-Петербурге книгу можно приобрести:

- Книжный отдел, Арт Центр "Борей" 191104, Санкт-Петербург, Литейный 58 Телефон: 7 (812) 275-38-37 (borey.info@gmail.com) Часы работы: вторник - суббота с 12:00 до 20:00 http://borey.ru/bookstore/
- "Порядок слов", Санкт-Петербург, наб. реки Фонтанки, 15
Телефон: 7 (812) 310-50-36
Часы работы: пн-сб 11:00-22:00 вс 12:00-21:00
http://wordorder.ru/

Книгу можно заказать в редакции "Знаков Ветра", написав по адресу:
mir-tara@mail.ru



http://www.znakivetra.com/books/gorenko2014.html

Анна Горенко
nkriv

Анна Горенко
nkriv

Анна Горенко
nkriv

Семен Гринберг
nkriv
* * *
                         Памяти АННЫ ГОРЕНКО,
                         похороненной в Тель-Авиве
                         на кладбище а-Яркон
                         5 апреля 1999 года
1.
О девочке, похожей на грача,
Моловшей всякий вздор на лавке или ветке,
В начале Невиим и позади Давидки,
Где только прихватили сухача
(Написано КАРМЕЛЬ на этикетке),
Сбежала, босоножками стуча,
Искать, поди, заместо сигаретки
Читателя, советчика, врача.
3.
А хоронили Нюру в октябре,
А то весной, в апреле или мае.
Земля была действительно сырая,
Такое глиноземное пюре.
Как Санчо, гравированный Доре,
Внушительная личность, но простая,
Сидел на перевернутом ведре,
И, оказалось, вовсе был никто.
Уже с бутылками (одна полупустая),
Поднявши воротник потертого пальто,
Он то помалкивал, пока псалмы читали
И опускали тело, – не встревал,
То погонял – Давай! Давай! – когда, как он считал,
Мы медленно лопатами махали.

http://magazines.russ.ru/interpoezia/2005/2/gr13.html

Семён Гринберг Анне Горенко
nkriv